Неточные совпадения
Мы тронулись в путь; с трудом пять худых кляч тащили наши повозки по извилистой дороге на Гуд-гору; мы шли пешком сзади, подкладывая камни под колеса, когда лошади выбивались из сил; казалось, дорога вела на небо, потому что, сколько
глаз мог разглядеть, она все поднималась и наконец пропадала в облаке, которое еще с вечера отдыхало на вершине Гуд-горы, как коршун, ожидающий добычу; снег хрустел под ногами нашими; воздух становился так редок, что было больно дышать; кровь поминутно приливала в голову, но со всем тем какое-то отрадное чувство распространилось по всем моим жилам, и мне было как-то весело, что я так высоко над миром: чувство
детское, не спорю, но, удаляясь от условий общества и приближаясь к природе, мы невольно становимся детьми; все приобретенное отпадает от души, и она делается вновь такою, какой была некогда и, верно, будет когда-нибудь опять.
Аркадий Иванович встал, засмеялся, поцеловал невесту, потрепал ее по щечке, подтвердил, что скоро приедет, и, заметив в ее
глазах хотя и
детское любопытство, но вместе с тем и какой-то очень серьезный, немой вопрос, подумал, поцеловал ее в другой раз и тут же искренно подосадовал в душе, что подарок пойдет немедленно на сохранение под замок благоразумнейшей из матерей.
Боже мой! Что за перемена! Она и не она. Черты ее, но она бледна,
глаза немного будто впали, и нет
детской усмешки на губах, нет наивности, беспечности. Над бровями носится не то важная, не то скорбная мысль,
глаза говорят много такого, чего не знали, не говорили прежде. Смотрит она не по-прежнему, открыто, светло и покойно; на всем лице лежит облако или печали, или тумана.
Молодая, наивная, почти
детская усмешка ни разу не показалась на губах, ни разу не взглянула она так широко, открыто,
глазами, когда в них выражался или вопрос, или недоумение, или простодушное любопытство, как будто ей уж не о чем спрашивать, нечего знать, нечему удивляться!
— Кому прикажете записку о
детском белье отдать? — сказала вошедшая, с заплаканными
глазами и с запиской в руке, Наталья Савишна, обращаясь к maman.
Где его голубые
глаза, милая и робкая улыбка?» была первая мысль ее, когда она увидала свою пухлую, румяную девочку с черными вьющимися волосами, вместо Сережи, которого она, при запутанности своих мыслей, ожидала видеть в
детской.
— Что ж ты как вчера? — заговорил брат, опустив
глаза и укорачивая подтяжки брюк. — Молчал, молчал… Тебя считали серьезно думающим человеком, а ты вдруг такое,
детское. Не знаешь, как тебя понять. Конечно, выпил, но ведь говорят: «Что у трезвого на уме — у пьяного на языке».
Лютов с размаха звучно хлопнул ладонью по его мокрому плечу и вдруг захохотал визгливым, бабьим смехом. Засмеялся и Туробоев, тихонько и как-то сконфуженно, даже и Клим усмехнулся, — так забавен был
детский испуг в светлых, растерянно мигавших
глазах бородатого мужика.
Обыкновенно люди такого роста говорят басом, а этот говорил почти
детским дискантом. На голове у него — встрепанная шапка полуседых волос, левая сторона лица измята глубоким шрамом, шрам оттянул нижнее веко, и от этого левый
глаз казался больше правого. Со щек волнисто спускалась двумя прядями седая борода, почти обнажая подбородок и толстую нижнюю губу. Назвав свою фамилию, он пристально, разномерными
глазами посмотрел на Клима и снова начал гладить изразцы.
Глаза — черные и очень блестящие.
Он видел, что Лидия смотрит не на колокол, а на площадь, на людей, она прикусила губу и сердито хмурится. В
глазах Алины —
детское любопытство. Туробоеву — скучно, он стоит, наклонив голову, тихонько сдувая пепел папиросы с рукава, а у Макарова лицо глупое, каким оно всегда бывает, когда Макаров задумывается. Лютов вытягивает шею вбок, шея у него длинная, жилистая, кожа ее шероховата, как шагрень. Он склонил голову к плечу, чтоб направить непослушные
глаза на одну точку.
Муж ее, полуодетый, лежал на ковре, под окном, сухо покашливал и толкал взад-вперед
детскую коляску, в коляске шевелился большеголовый ребенок, спокойно, темными
глазами изучая небо.
Клим находил, что Макаров говорит верно, и негодовал: почему именно Макаров, а не он говорит это? И, глядя на товарища через очки, он думал, что мать — права: лицо Макарова — двойственно. Если б не его
детские, глуповатые
глаза, — это было бы лицо порочного человека. Усмехаясь, Клим сказал...
Он снял очки, и на его маленьком,
детском личике жалобно обнажились слепо выпученные рыжие
глаза в подушечках синеватых опухолей. Жена его водила Клима по комнатам, загроможденным мебелью, требовала столяров, печника, голые руки и коленкор передника упростили ее. Клим неприязненно косился на ее округленный живот.
В
глазах мелькнет вывеска лавки, отворенное жалюзи и заспанное лицо старого испанца; там арфа у окна; там
детская головка; солдат на часах.
Беспечные! даже без
детской радости, без искры сочувствия, которых один хмель только, как механик своего безжизненного автомата, заставляет делать что-то подобное человеческому, они тихо покачивали охмелевшими головами, подплясывая за веселящимся народом, не обращая даже
глаз на молодую чету.
Вот из толпы восклицает старик, слепой с
детских лет: «Господи, исцели меня, да и я тебя узрю», и вот как бы чешуя сходит с
глаз его, и слепой его видит.
— Это я на него, на него! — указала она на Алешу, с
детской досадой на себя за то, что не вытерпела и рассмеялась. Кто бы посмотрел на Алешу, стоявшего на шаг позади старца, тот заметил бы в его лице быструю краску, в один миг залившую его щеки.
Глаза его сверкнули и потупились.
Они будут расслабленно трепетать гнева нашего, умы их оробеют,
глаза их станут слезоточивы, как у детей и женщин, но столь же легко будут переходить они по нашему мановению к веселью и к смеху, светлой радости и счастливой
детской песенке.
Третья шившая женщина была Федосья — Феничка, как ее звали товарки, — белая, румяная, с ясными
детскими голубыми
глазами и двумя длинными русыми косами, обернутыми вокруг небольшой головы, совсем молодая, миловидная женщина.
— Ужли ж присудили? — спросила Федосья, с сострадательной нежностью глядя на Маслову своими
детскими ясно-голубыми
глазами, и всё веселое молодое лицо ее изменилось, точно она готова была заплакать.
Детское лицо его с влажными черными
глазами было красно и потно.
«Может быть, одна искра, — думал он, — одно жаркое пожатие руки вдруг пробудят ее от
детского сна, откроют ей
глаза, и она внезапно вступит в другую пору жизни…»
Темный предмет нашего спора, шапка или ведро, оказавшийся в конце концов горшком, мелькнул в воздухе и на
глазах моих скрылся под престолом. Я успел только разглядеть очертания небольшой, как будто
детской руки.
В подземелье, в темном углу, на лавочке лежала Маруся. Слово «смерть» не имеет еще полного значения для
детского слуха, и горькие слезы только теперь, при виде этого безжизненного тела, сдавили мне горло. Моя маленькая приятельница лежала серьезная и грустная, с печально вытянутым личиком. Закрытые
глаза слегка ввалились и еще резче оттенились синевой. Ротик немного раскрылся, с выражением
детской печали. Маруся как будто отвечала этою гримаской на наши слезы.
Первый голос показался мне совсем
детским; второй мог принадлежать мальчику моего возраста. Мне показалось также, что в щели старого престола сверкнула пара черных
глаз.
Вообще он понемногу спускается в моих
глазах с той недосягаемой высоты, на которую его ставило
детское воображение.
Меня учила тихонькая, пугливая тетка Наталья, женщина с
детским личиком и такими прозрачными
глазами, что, мне казалось, сквозь них можно было видеть всё сзади ее головы.
— Виктор Васильевич?! Ха, ха!.. — заливался Половодов. — Да он теперь недели две как и
глаз не кажет к Ляховским. Проврался жестоким образом… Уверял Ляховскую, что будет издавать
детский журнал в Узле, Ха-ха!..
Ляховский с каким-то
детским всхлипыванием припал своим лицом к руке доктора и в порыве признательности покрыл ее поцелуями; из его
глаз слезы так и сыпались, но это были счастливые слезы.
Галактион посмотрел на нее такими безумными
глазами, что она сейчас же с
детскою торопливостью начала прощаться с хозяевами. Когда они выходили из столовой, Стабровский поднял брови и сказал, обращаясь к жене...
Раздался
детский крик, обмерла Аграфена Петровна… Меньшая девочка ее лежала на мостовой у колес подъехавшей коляски. Сшибло ль ее, сама ли упала с испугу — Бог ее знает… Ястребом ринулась мать, но ребенок был уж на руках черной женщины. В
глазах помутилось у Аграфены Петровны, зелень пошла… Едва устояла она на ногах.
Детские комнаты, как я уже сейчас упомянул, были переполнены насекомыми и нередко оставались по нескольку дней неметенными, потому что ничей
глаз туда не заглядывал; одежда на детях была плохая и чаще всего перешивалась из разного старья или переходила от старших к младшим; белье переменялось редко.
Рассказы эти передавались без малейших прикрас и утаек, во всеуслышание, при детях, и, разумеется, сильно действовали на
детское воображение. Я, например, от роду не видавши тетеньки, представлял себе ее чем-то вроде скелета (такую женщину я на картинке в книжке видел), в серо-пепельном хитоне, с простертыми вперед руками, концы которых были вооружены острыми когтями вместо пальцев, с зияющими впадинами вместо
глаз и с вьющимися на голове змеями вместо волос.
Заболотье, напротив, представлялось в моих
глазах чем-то вроде скучной пустыни, в которой и пищи для
детской любознательности нельзя было отыскать.
— Вва! — разводил князь руками. — Что такое Лихонин? Лихонин — мой друг, мой брат и кунак. Но разве он знает, что такое любофф? Разве вы, северные люди, понимаете любофф? Это мы, грузины, созданы для любви. Смотри, Люба! Я тебе покажу сейчас, что такое любоффф! Он сжимал кулаки, выгибался телом вперед и так зверски начинал вращать
глазами, так скрежетал зубами и рычал львиным голосом, что Любку, несмотря на то, что она знала, что это шутка, охватывал
детский страх, и она бросалась бежать в другую комнату.
Странно:
глаза у нее блекло-голубые, девичьи, даже
детские, но рот старческий, с отвисшей бессильно, мокрой нижней малиновой губой.
Любку страшно морил сон, слипались
глаза, и она с усилием таращила их, чтобы не заснуть, а на губах лежала та же наивная,
детская, усталая улыбка, которую Лихонин заметил еще и там, в кабинете. И из одного угла ее рта слегка тянулась слюна.
Девушка, которую он назвал своей сестрою, с первого взгляда показалась мне очень миловидной. Было что-то свое, особенное, в складе ее смугловатого, круглого лица, с небольшим тонким носом, почти
детскими щечками и черными, светлыми
глазами. Она была грациозно сложена, но как будто не вполне еще развита. Она нисколько не походила на своего брата.
Сальное одеяло зашевелилось, и из-под него показалась кудрявая
детская голова на очень тонкой шее; два черных
глаза блеснули и с любопытством уставились на Егорушку.
— Нет… Лучше не надо, — сказала она, и ее
глаза приняли умоляюще-детское выражение. — Пожалуйста, не просите… Нехорошо вам вышло… Не просите лучше…
И именно таким, как Прелин. Я сижу на кафедре, и ко мне обращены все
детские сердца, а я, в свою очередь, знаю каждое из них, вижу каждое их движение. В числе учеников сидит также и Крыштанович. И я знаю, что нужно сказать ему и что нужно сделать, чтобы
глаза его не были так печальны, чтобы он не ругал отца сволочью и не смеялся над матерью…
Трудно было разобрать, говорит ли он серьезно, или смеется над моим легковерием. В конце концов в нем чувствовалась хорошая натура, поставленная в какие-то тяжелые условия. Порой он внезапно затуманивался, уходил в себя, и в его тускневших
глазах стояло выражение затаенной печали… Как будто чистая сторона
детской души невольно грустила под наплывом затягивавшей ее грязи…
Торопливо заглянул Евсеич в мою
детскую и тревожно-радостным голосом сказал: «Белая тронулась!» Мать позволила, и в одну минуту, тепло одетый, я уже стоял на крыльце и жадно следил
глазами, как шла между неподвижных берегов огромная полоса синего, темного, а иногда и желтого льда.
Сестре госпожи Мечниковой шел только семнадцатый год. Она принадлежала к натурам, не рано складывающимся и формирующимся. Фигура ее была еще совершенно
детская, талия прямая и узенькая, руки длинные, в плечах не было еще той приятной округлости, которая составляет их манящую прелесть, грудь едва обозначалась, губы довольны бледны, и в
глазах преобладающее выражение наивного
детского любопытства.
Несмотря на усвоенный молодым Гариным от своего друга и руководителя взгляд на женщин, образ соблазненной им девушки, подруги
детских игр, из-за слабости характера оставленной им на произвол судьбы, окутанной даже для него полнейшей неизвестностью, словом — образ Александры Яковлевны нередко мелькал в его воображении и часто заставлял его среди разгара холостой пирушки, при звуках опереточных мотивов, под веселый говор продажных парижанок, поникать красивой головой, чтобы скрыть позорные, с точки зрения окружающих, светлые и чистые, невольно набегавшие на
глаза слезы, — слезы угрызения совести.
Старцеву представили Екатерину Ивановну, восемнадцатилетнюю девушку, очень похожую на мать, такую же худощавую и миловидную. Выражение у нее было еще
детское и талия тонкая, нежная; и девственная, уже развитая грудь, красивая, здоровая, говорила о весне, настоящей весне. Потом пили чай с вареньем, с медом, с конфетами и с очень вкусными печеньями, которые таяли во рту. С наступлением вечера, мало-помалу, сходились гости, и к каждому из них Иван Петрович обращал свои смеющиеся
глаза и говорил...
Теперь он видел близко ее лицо, блестящие
глаза, и здесь, в темноте, она казалась моложе, чем в комнате, и даже как будто вернулось к ней ее прежнее
детское выражение.
И, глядя неотступно в лицо корпусного командира, он подумал про себя, по своей наивной
детской привычке: «
Глаза боевого генерала с удовольствием остановились на стройной, худощавой фигуре молодого подпоручика».
Я вперед предвижу, что будет. Сначала меня будут называть «сынком» и на этом основании позволят мне целовать ручки. Потом мне дадут, в награду за какую-нибудь
детскую услугу, поцеловать плечико, и когда заметят, что это производит на меня эффект, то скажут:"Какие, однако ж, у тебя смешные
глаза!"Потом тррах! — et tout sera dit! [и делу конец (франц.)]
Вид затейливо замерзшего окна каюты барки навел его на размышления о далеком прошлом. Он вспомнил свое детство, свою кузину Мери, как звал он когда-то Марью Валерьяновну Хвостову. Живо представилось ему ее миловидное,
детское личико с широко раскрытыми
глазами, слушавшею рассказы старой няни, повествовавшей о доброй фее, разрисовывающей зимой окна
детской послушных девочек искусными и красивыми узорами.